anno III. Lev Tolstoj su Cehov

Andrei CHICHKINE anno III. Lev Tolstoj su Cehov

Лев Толстой

Автор, очевидно, хочет посмеяться над жалким по его рассуждению (но не по чувству) существом "Душечки", то разделяющей заботы Кукина с его театром, то ушедшей в ин­тересы лесной торговли, то под влиянием ветеринара считаю­щей самым важным делом борьбу с лошадиной болезнью, то, наконец, поглощенной вопросами грамматики и интересами гимназистика в большой фуражке. Смешна и фамилия Куки­на, смешна даже его болезнь и телеграмма, извещающая об его смерти, смешон лесоторговец, сме­шон ветеринар, смешон и мальчик, но не смешна, а свята, удивительная душа "Душечки", со своей способностью отдаваться всем существом своим тому, кого она любит.

Я думаю, что в рассуждении, не в чувстве автора, когда он писал "Душечку", носилось неясное представление о новой женщине, об ее равноправности с мужчиной, развитой, уче­ной, самостоятельной, работающей не хуже, если не лучше, мужчины на пользу обществу, о той самой женщине, которая подняла и поддерживает женский вопрос, и он, начав писать "Душечку", хотел показать, какою не должна быть женщина. <…> Я по крайней мере, несмотря на чудный, весе­лый комизм всего произведения, не могу без слез читать не­которые места этого удивительного рассказа. Меня трогает и рассказ о том, как она с полным самоотречением любит Ку­кина и все, что любит Кукин, и также лесоторговца, и также ветеринара, и еще больше о том, как она страдает, оставшись одна, когда ей некого любить, и как она, наконец, со всей силой и женского и материнского чувства (которого непо­средственно не испытала) отдалась безграничной любви к бу­дущему человеку, гимназистику в большом картузе.

Автор заставляет ее любить смешного Кукина, ничтожно­го лесоторговца и неприятного ветеринара, но Любовь не ме­нее свята, будет ли ее предметом Кукин или Спиноза, Пас­каль, Шиллер, и будут ли предметы ее сменяться так же бы­стро, как у "Душечки", или предмет будет один во всю жизнь. <…>

Давно как-то мне случилось прочесть в "Новом времени" прекрасный фельетон господина Ата о женщинах. Автор вы­сказал в этом фельетоне замечательно умную и глубокую мысль о женщинах. "Женщины, -- говорит он, -- стараются нам доказать, что они могут делать все то же, что и мы, муж­чины. Я не только не спорю с этим, -- говорит автор, -- но готов согласиться, что женщины могут делать все то, что де­лают мужчины, и даже, может быть, и лучше, но горе в том, что мужчины не могут делать ничего, близко подходящего к тому, что могут делать женщины".

Да, это, несомненно, так, и это касается не одного рожде­ния, кормления и первого воспитания детей, но мужчины не могут делать того высшего, лучшего и наиболее приближающего человека к богу дела, -- дела любви, дела полного отда­ния себя тому, кого любишь, которое так хорошо и естествен­но делали, делают и будут делать хорошие женщины. Что бы было с миром, что бы было с нами, мужчинами, если бы у женщин не было этого свойства и они не проявляли бы его? Без женщин-врачей, телеграфисток, адвокатов, ученых, со­чинительниц мы обойдемся, но без матерей, помощниц, подруг, утешительниц, любящих в мужчине все то лучшее, что есть в нем, и незаметным внушением вызывающих и поддерживающих в нем все это лучшее, -- без таких женщин плохо было бы жить на свете. Не было бы Марии и Магдалины у Христа, не было бы Клары у Франциска Ассизского, не было бы на каторге жен декабристов, <…>, не было бы тысяч и тысяч безызвестных самых лучших, как все безвестное, женщин, утешитель­ниц пьяных, слабых, развратных людей, тех, для которых нужнее, чем кому-нибудь, утешения любви. В этой любви, обращена ли она к Кукину или к Христу, главная, великая, ничем не заменимая сила женщины.

Удивительное недоразумение весь так называемый жен­ский вопрос, охвативший, как это должно быть со всякой пошлостью, большинство женщин и даже мужчин!

Но ведь дело женщины по самому ее назначению другое, чем дело мужчины. И потому и идеал совершенства женщи­ны не может быть тот же, как идеал совершенства мужчины. Допустим, что мы не знаем, в чем этот идеал, во всяком слу­чае несомненно то, что не идеал совершенства мужчины. А между тем к достижению этого мужского идеала направле­на теперь вся та смешная и недобрая деятельность модного женского движения, которое теперь так путает женщин.

Боюсь, что Чехов <…> благословил и не­вольно одел таким чудным светом это милое существо, что оно навсегда останется образцом того, чем может быть жен­щина для того, чтобы быть счастливой самой и делать счас­тливыми тех, с кем ее сводит судьба.

Рассказ этот оттого такой прекрасный, что он вышел бес­сознательно.